КОНТЕКСТ

Восприятие советского модернизма сегодня чрезвычайно противоречиво. У поздней советской интеллигенции он вызывал устойчивое отторжение как детище – воспользуемся термином того времени – «административно-командной системы», несовместимое с правом на индивидуальный выбор. У постсоветских элит он также ассоциировался с социализмом и эгалитаристским общественным устройством, память о которых следовало затушевать, а подчас и выкорчевать с корнем. Недавние жители «хрущоб» ощущали упадок инфраструктуры былой жизненной среды не как следствие изменившейся социальной действительности, а как объективные свойства самой архитектуры, якобы изначально ущербной. Хотя в этом советский модернизм не был уникален – та же участь постигла grands ensembles во Франции и других странах Запада, затронутых в 1950-е-1960-е годы модой на индустриальное домостроение – модернизм в постсоветских странах воспринимался как характерное порождение всенивелирующего тоталитарного «совка». Дома, кафе, кинотеатры, гостиницы, рестораны 1960-х-1970-х годов быстро обернулись в общественном мнении «допотопными» и «непрестижными» постройки. В существенно меньшей степени это восприятие касалось так называемой сталинской архитектуры, удовлетворявшей «новую буржуазию» с ее «неоклассическими» вкусами, и власть, падкую на парадные репрезентации. Этому способствовало также и физическое состояние архитектуры советского модернизма, разрушавшегося, в силу экспериментального характера многих материалов, применявшихся при строительстве, быстрее традиционной архитектуры сталинского или досоветского периодов.

Однако в 2010-х годах в отношении советского модернизма появились и новые тенденции. Историки и кураторы архитектуры, удовлетворившие первоначальный интерес к «русскому авангарду», стали внимательнее приглядываться ко второй волне советской модернизации, начавшейся с хрущевской реформы. Знаковым событием в этом плане стал 19-й Всемирный архитектурный конгресс в Вене, в центре которого оказалась выставка «Советский модернизм: неизвестные истории», посвященная модернизму бывших советских республик. После неё было много других событий и проектов, ставивших во главу угла изучение и защиту памятников советского модернизма 1960-х-1980-х годов. Одновременно с этим проходило вписывание советской архитектуры в мировую историю модернизма. В ряде международных проектов, таких, например, как SOS Brutalism, советский модернизм стал фигурировать не как периферийное явление, но составная и равнозначная часть общемировой истории. В локальных контактах активисты, историки и кураторы стали все чаще поднимать вопросы защиты модернистского архитектурного наследия: начавшись с моды на «советские мозаики», это движение включает сегодня множество сюжетов и приобретает разнообразные формы.

Процесс разрушения модернистских памятников в Ташкенте был особо острым вследствие личной неприязни Ислама Каримова, первого президента Узбекистана, к советскому наследию. В силу экономических обстоятельств Узбекистан не мог немедленно приступить к столь же широкому новому строительству, как Туркменистан, модернистские сооружения которого серьезно пострадали в ходе 1990-х-2000-х годов. Однако туркменскому сносу президент Каримов противопоставил масштабную перестройку модернистских памятников, многие из которых – такие, как административный комплекс на площади Ленина, ташкентский Музей искусств, театр имени Хамзы, Дом знаний и многие другие – были изменены до неузнаваемости и де факто утратили статус памятника. К сожалению, после смерти Ислама Каримова процесс не прекратился, а в чем-то даже ускорился: строительство так называемых сити во многих городах Узбекистана, как правило, угрожает модернистским сооружениям (о сносе нескольких из них Alerte Héritage писала здесь и здесь). Возможно, на этот плачевный процесс влияет и то, что выявление памятников архитектуры в поздние советские годы в основном завершалось сооружениями сталинской эпохи, т.к. модернизм тогда еще не воспринимался как часть культурно исторического наследия из-за отсутствия необходимой исторической дистанции. Поэтому сегодня он находится в наиболее тревожном положении – и наш проект, в перспективе задуманный для охвата всей советской архитектуры Узбекистана, естественно начал с этого наиболее хрупкого и уязвимого слоя.